Торговля создает богатые города, а мегаполисы-муравейники рождает дань

Сравнивать такие цифры между собой - то же самое, что сравнивать урожай в мешках разного размера. Поэтому Алессандро Паломбо, автор графика, взял обычный циркуль. От ратуши или главной площади каждого города он провел круг радиусом 30 км, то есть 2830 квадратных километров, и посчитал, сколько людей в нем живет. Данные взяты из сетки населения GHS-POP 2025 Объединенного исследовательского центра Еврокомиссии, где планета поделена на квадраты по 1 км. Сравнивали около 220 крупных городов, а чтобы не считать одну агломерацию дважды, действовало простое правило: если центр города попадает в круг более крупного соседа, его сливают с этим соседом.

Но самое интересное в этом исследовании не методика. Самое интересное - вопрос, который оно ставит. Что именно собирает 15, 20 или 30 миллионов человек в один круг? Рынок, который дает им работу? Или власть, которая стягивает к себе ресурсы с огромной территории и кормит ими тех, кто рядом? От ответа зависит, чем на самом деле живет город: тем, что он производит и продает, или тем, что он забирает.

Тридцать муравейников и пустые места на карте

Список возглавляет Дели - 30,9 млн человек в круге. Дальше идут Шанхай с 27 млн, Дакка с 25,7 млн, Джакарта с 25,6 млн и Каир с 25,3 млн. Вторая пятерка - Манила (21,6 млн), Карачи (21,3 млн), Токио (21 млн), Калькутта (20,4 млн) и Сеул (19,4 млн). Дальше Сан-Паулу с 19,1 млн, Пекин с 18,2 млн, Бангкок с 17,7 млн, Мехико с 17,2 млн, Шэньчжэнь с 16,5 млн, Киншаса с 16,3 млн, Гуанчжоу с 16,2 млн и Бангалор с 16,1 млн.

На девятнадцатом месте - Москва, 15,3 млн. За ней Хошимин (15 млн), Мумбаи (14,8 млн), Лахор (14,5 млн) и Стамбул (13,4 млн). Лагос и Нью-Йорк делят по 12,3 млн, Лима и Луанда - по 11,5 млн, у Ченнаи 11,4 млн, а замыкают тридцатку Лондон и Буэнос-Айрес, по 11,1 млн каждый.

Если разложить этот список по регионам, картина становится еще выразительнее. Восточная и Юго-Восточная Азия дала 10 городов, Южная Азия - 8, Латинская Америка и Африка - по 4. Россия с Турцией дали 2 города. Западный мир - тоже только 2, Нью-Йорк и Лондон.

Отсюда рождается соблазнительная формула: муравейник - признак Второго и Третьего мира. Богатые страны не сгоняют людей в огромные круги, бедные - сгоняют. Но из этой формулы выпадают три города европейско-американского ряда: Москва, Нью-Йорк и Лондон. Важное уточнение: 15,3 млн у Москвы - это не население агломерации, а именно люди в круге 30 км от центра. Сравнивать между собой честно именно круги.

Формулу ломают и азиатские богатые - Токио и Сеул. Однако оба родились как места контроля, а не рынка. Эдо, будущий Токио, превратился в миллионный город в XVIII веке по простой причине: сегунат заставлял каждого феодала-дайме через год жить в столице, а семью держать там постоянно, как заложников. Значительную часть своих доходов провинциальная знать тратила в Эдо. То есть город кормился не торговлей, а принудительным стягиванием знати и ее денег к центру. Сеул же с 1394 года был столицей династии Чосон, которая жила налогом с рисовых полей.

Но на самом деле этот график интересен не тем, кто в него попал, а тем, кого в нем нет. Нет Рима, который первым в Европе имел миллион жителей. Нет Парижа. Нет ни одного города Германии. Нет Испании, которая два столетия возила серебро целого континента. Нет Вены, которая в 1910 году была одним из пяти крупнейших городов мира. Нет Киева и вообще всей Восточной Европы между Балтикой и Черным морем. Вся Африка с населением свыше 1,4 млрд дала лишь 4 города. А Ближний Восток, через который тысячелетиями шли караваны, дал только Каир и Стамбул.

Значит, вопрос надо ставить шире. Не "почему Москва", а почему одни земли собирают людей в муравейники, а другие, даже богатые и торговые, нет.

Сначала скучные объяснения

Прежде чем искать глубинные причины, надо честно проверить простые. Их как минимум четыре.

Первая - база населения. Мегаполис невозможен без огромной страны за спиной. В Индии живет больше 1,4 млрд человек, в Китае столько же, в Индонезии - около 280 млн, в Пакистане - около 250 млн, в Бангладеш - больше 170 млн. Отсюда и 5 индийских городов в тридцатке, и 4 китайских. У Франции 68 млн, у Италии - меньше 60 млн, у Австрии - 9 млн. С такой базы 20-миллионный круг просто неоткуда собрать.

Вторая - время урбанизации. Южная Азия и Африка переживают великий исход из деревни сейчас, на наших глазах. Европа пережила его в XIX веке и давно стабилизировалась.

Третья - плотность. Богатый город растекается. Пригороды с домиками и машинами выносят людей за пределы 30 км, поэтому богатый мегаполис в таком круге всегда выглядит меньше, чем есть. Лос-Анджелес размазан на десятки километров, а Дакка спрессована.

Четвертая - и главная - степень централизации. В одних странах один город забирает все: Бангкок, Манила, Дакка, Каир, Лима, Буэнос-Айрес, Сеул, Токио, Москва, Лондон. В других население разложено между десятками центров. В Германии Рейнско-Рурский регион насчитывает около 10 млн человек, но они разбросаны между десятком городов вдоль реки, поэтому ни один круг не дотягивает до тридцатки.

И вот здесь простые объяснения заканчиваются. Потому что централизация - это не география и не демография. Это ответ на вопрос, кто и откуда собирает ресурсы. Если одна точка веками стягивала к себе налог с огромной территории, она и сегодня стягивает людей. Если таких точек было много или сборщик сидел где-то еще, муравейника не будет.

Порт, река и глубина континента

Разделить города-гиганты на три категории предложил телеграм-канал "Деньги и песец", и именно он задал этому разговору рамку: порт на берегу океана, порт на большой судоходной реке и большой город в глубине континента.

С первыми двумя все понятно. Большая вода - это дешевый транспорт, а значит, в случае неурожая еду можно привезти издалека. Шанхай, Джакарта, Манила, Карачи, Токио, Мумбаи, Ченнаи, Лагос, Луанда, Нью-Йорк, Стамбул, Буэнос-Айрес стоят на море или в устьях. Каир на Ниле, Калькутта на Хугли, Дакка в дельте, Киншаса на Конго, Бангкок на Чаупхрае, Лондон на Темзе - это реки, по которым ходят корабли.

А вот как в список крупнейших попали Дели, Пекин, Москва, Мехико, Сан-Паулу, Бангалор и Лахор? Здесь первый вопрос очень простой: что эти города ели и что едят до сих пор?

Но здесь мне кажется принципиальным добавить второе деление, уже не по географии, а по функции. Потому что город в глубине континента может быть аграрной столицей, которая стоит посреди собственного хлеба. А может быть точкой, куда хлеб свозят силой.

Лахор относится к первому типу. Он стоит в самом сердце Пенджаба, житницы Индостана, на одной из самых плодородных равнин мира. Поэтому он естественно стал административным центром, а затем столицей Великих Моголов и Сикхского государства. Элита здесь сидела на собственном зерне, а не возила его за тысячу километров.

Мехико - аграрная столица особого, инженерного типа. Плодородных равнин здесь не было, была заболоченная котловина с озерами. Ацтеки решили проблему чисто технически: они создали чинампы, искусственные "плавучие сады" из озерного ила и тростника. Урожайность была колоссальной, и это позволило прокормить Теночтитлан, огромный по тем временам город с населением около 200 тысяч человек. Испанцы, придя в XVI веке, превратили столицу ацтеков в центр своей колониальной бюрократии. И вот здесь функция сменилась: из аграрного центра Мехико стал точкой сбора серебра и налогов вице-королевства, куда дороги из портов Веракрус и Акапулько сходились, как спицы к оси.

А вот крупнейшие города в глубине Евразии выросли не потому, что там было удобно торговать или выращивать еду. Все они лежали в зоне рискованного земледелия. Они выросли потому, что там было удобно собирать дань. Это классические фискально-административные центры завоевателей.

Пекин был столицей чжурчжэней, монголов и маньчжуров - все они пришли из степи. Для них это была идеальная точка управления оседлым Китаем: близко к родной степи, но в центре источника ресурсов. Собственного зерна на такой город здесь никогда не хватало. Еду везли с юга Великим каналом, иначе миллионный город просто не выжил бы. Обратите внимание на деталь, которая еще пригодится: именно монгольская династия Юань в конце XIII века провела канал напрямую к Пекину. То есть не столица встала на торговый путь, а путь прорыли к столице.

Дели - столица султанатов и Моголов тюрко-монгольского происхождения. Логика та же: пришлая элита оседает на Индо-Гангской равнине и строит машину изъятия налогов у крестьян. Великий магистральный путь, который Шер-Шах Сури в XVI веке восстановил от Бенгалии до Кабула, проходил через Дели и Лахор не случайно - это была дорога сборщика, а не купца.

Москва выросла на праве собирать дань для Сарайской Орды. А когда Орда ослабла, Москва присвоила эту фискальную машину и продолжила собирать налоги уже для себя. Даже титул она забрала ордынский: Иван IV в 1547 году взял себе титул "царь", которым летописи называли Батыя и крымских сюзеренов, тогда как его дед Иван III еще звался великим князем.

В эту логику вписывается и Тегеран, хотя в тридцатку крупнейших он не попал. Столицей он стал в конце XVIII века при тюркской династии Каджаров как центр контроля над оседлым населением и торговыми путями у подножия гор.

Итак, во всех этих случаях город - не "рынок", а точка, где элита концентрирует ресурсы.

Есть еще два особых случая. Бангалор вырос из британской военной базы. В 1809 году британцы основали здесь военный кантонмент для контроля над югом Индии. Потом пришли железные дороги и инженерные школы. Когда Индия получила независимость, на этом каркасе разместили заводы, а в конце XX века англоязычные инженеры неожиданно стали главным экспортным товаром. Военная база XIX века случайно стала фундаментом IT-хаба XXI века.

И наконец Сан-Паулу - единственный город в этом ряду, который вырос более-менее по рыночной логике. Но с нюансом. В XIX веке Сан-Паулу стал центром кофейного бума. Железные дороги, огромный поток иммигрантов и порт Сантус в 80 км сделали из него промышленный хаб. Однако фундамент этого "рыночного чуда" стоял на рабском труде. До 1888 года кофейные плантации Сан-Паулу держались на африканских рабах. После отмены рабства плантаторы перешли на массовый завоз европейских иммигрантов. То есть Сан-Паулу - это сочетание экспортного ресурса, кофе, и эксплуатации, где смена юридического статуса рабочей силы не изменила сути: город строился на предельно дешевом и бесправном труде. Именно это позволило ему стать "гигантом в глубине материка" - хотя и условно в глубине, потому что 80 км до моря не так уж далеко.

Вывод канала звучал так: континентальный мегаполис почти всегда продукт не торговли, а власти или, в редких случаях, очень специфической экономики.

Порты-насосы

Но я предлагаю посмотреть и на порты. Потому что значительная часть приморских муравейников из этого списка тоже выросла не "сама". Их построили чужие сердца капитала как насосы для выкачивания ресурсов. Батавию, нынешнюю Джакарту, основала голландская Ост-Индская компания в 1619 году. Бомбей, Мадрас и Калькутту, то есть Мумбаи, Ченнаи и Калькутту с графика, построила или отстроила английская Ост-Индская компания в XVII веке. Манилу испанцы сделали в 1571 году конечной точкой серебряного галеона из Акапулько, который больше двух столетий возил американское серебро в Китай. Луанда с 1576 года была португальским портом вывоза рабов в Бразилию. Шанхай стал открытым портом после британской "опиумной" победы 1842 года, Лагос британцы аннексировали в 1861 году, Сайгон, нынешний Хошимин, французы захватили в 1859 году. Лима была столицей испанского вице-королевства, через порт которой, Кальяо, шло серебро Потоси.

Представьте этот график как рентгеновский снимок. На нем видны не просто большие города. На нем видны старые трубы бывших гегемонов: где стоял насос, там и до сих пор муравейник.

То есть и порт-насос, и континентальный сборщик работают по одному принципу. Они стягивают в одну точку то, что произведено на огромной территории. Разница лишь в направлении: сборщик оставляет собранное у себя, а насос гонит его дальше, за море. Именно поэтому и там, и там появляется муравейник: вокруг точки, через которую проходит чужой труд, всегда собираются те, кто его обслуживает.

Церковь (банк) идет за караваном

Теперь самое важное. Я убежден, что церковь и столица идут за караваном. То есть главное - торговые магистрали, а центры власти либо смещаются на них, либо, наоборот, искривляют эти магистрали под себя.

Но чтобы понять, почему церковь так точно чувствует, куда повернут деньги, надо вспомнить, чем она была. Церковь - это банк. Причем лучше любого банка. Она собирала десятину, то есть постоянный налог с каждого хозяйства. Она принимала вклады "на помин души", которые никто не мог забрать назад. Она одалживала князьям и королям. И главное - у нее было то, чего не было ни у одного светского банкира: иммунитет от налогов и от конфискации. Банкирские дома Барди и Перуцци обанкротились в 1340-х, банк Медичи закрылся в 1494 году, а церковь не обанкротилась ни разу.

Как работал этот банк, лучше всего видно из бухгалтерии Медичи. Их римский филиал, обслуживавший папскую курию, давал до 62% прибыли всего банка. В 1427 году на счетах этого филиала лежало около 100 тысяч флоринов папских вкладов, тогда как весь капитал банка Медичи составлял лишь около 25 тысяч. То есть крупнейший банк Европы XV века на самом деле был обслуживающим персоналом при деньгах церкви.

А банк всегда идет туда, где проходит денежный поток. Проверим это на истории, которую мы знаем лучше всего.

Пока главной артерией Восточной Европы был путь "из варяг в греки", центр сидел на Днепре, в Киеве. Но в XII веке эта артерия начала пересыхать. Крестовые походы открыли итальянцам прямой морской путь на Левант, и торговля с Византией пошла через Средиземное море, минуя Днепр. Показательно, что в 1169 году войска Андрея Боголюбского, князя Владимиро-Суздальской земли, разграбили Киев, но сам князь в Киеве не сел. Он остался во Владимире на Клязьме. То есть в бассейне Волги, где шла другая торговля - через Волжскую Булгарию к Каспию.

После монгольского нашествия Волга стала не просто торговым путем. Она стала путем дани. На Волге стоял Сарай, столица Золотой Орды, куда свозили выход со всех покоренных земель. С 1243 года князья ездили туда за ярлыками, то есть за правом править и собирать. И вот что делает церковь. В 1267 году царь Менгу-Тимур выдал митрополиту ярлык, по которому церковь освобождалась от дани. В обмен она должна была молиться за своего Сарайского царя. Церковь стала единственным институтом, который сидел внутри ордынской налоговой машины на привилегированных правах. То есть банк получил офшорный статус внутри налоговой системы завоевателя.

В 1299 году митрополит Максим перенес свою резиденцию (центральный филиал банка) из Киева во Владимир. Летопись объясняет это татарским насилием в Киеве. Но посмотрите, куда именно он переехал - туда, откуда шел главный поток дани на Волгу. А в 1325 году митрополит Петр осел в Москве, у Ивана Калиты, и заложил там Успенский собор. Интересно, что Калита получил ярлык на великое княжение лишь в 1328 году. То есть церковь пришла в Москву раньше государственного статуса. Она пошла туда, где должен был пройти денежный поток, еще до того, как он туда повернул.

Дальше Москва сделала то, что делали Пекин и Дели. Она не пошла за караваном, она начала тянуть караван к себе. Ордынская машина сбора стала московской, дань пошла уже не в Сарай, а в Кремль, а в 1589 году в Москве появился собственный патриархат (своя локальная, независимая банковская система, которая была подключена к мировой).

Вторая смена - Балтика. Петр I не строил торговый путь, он на него вышел. Балтийская торговля зерном, лесом, пенькой и смолой существовала веками, ею жили Ганза, Новгород, а затем Амстердам. Петербург основали в 1703 году, двор и правительство переехали туда в 1712-1713 годах. И вот главная деталь, которая показывает, что работает и первый, и второй механизм одновременно. Столица пошла на путь, но потом путь стали насильно гнуть под новую столицу. С 1713 года Петр начал ограничивать торговлю через Архангельск, а в 1721 году указом обязал иностранные корабли идти на Балтику, а не на Север. В 1714 году он запретил строить каменные дома по всей стране, пока не будет построен Петербург. То есть цену нового "окна" заплатила вся страна, а деньги пошли через одну трубу на запад, к голландским и английским покупателям.

А церковь? В 1721 году Петр окончательно упразднил патриаршество и учредил Святейший Синод. Синод заседал в Петербурге. Церковь снова пошла туда, куда пошли деньги.

Самое интересное, что Москва уже однажды возвращалась. В 1728 году двор Петра II переехал в Москву, и старые боярские кланы, прежде всего Долгорукие, надеялись оставить его там навсегда. Не вышло. В 1732 году Анна Иоанновна вернула столицу в Петербург. Причина простая: двор жил экспортом, а экспорт шел через Балтику. Столица, оторванная от трубы, оказалась столицей без денег.

Почему столицу вернули в Москву в 1918 году

Почему же в 1918 году возвращение удалось и стало окончательным?

Официальная причина известна. 18 февраля 1918 года Германия возобновила наступление, за несколько дней взяла Псков, а затем Нарву. 21 февраля Совнарком объявил "Социалистическое отечество в опасности", а 26 февраля Ленин составил постановление об эвакуации правительства в Москву. Правительственный поезд отправился 10 марта, 11 марта вечером прибыл в Москву, 12 марта всем советам разослали телеграмму о переезде. 16 марта IV чрезвычайный съезд советов утвердил перенос. Формально он считался временным: конституция РСФСР 1918 года столицу вообще не называла, и лишь конституция 1924 года официально записала Москву.

Но немцы объясняют лишь момент, а не то, почему столица так и не вернулась. Для этого надо посмотреть, что случилось с балтийской трубой.

К 1914 году Петербург уже давно не был главными торговыми воротами империи. Основной хлеб шел на экспорт через черноморские порты, прежде всего Одессу. А железные дороги, которые в XIX веке стали новыми торговыми магистралями, сходились не к Петербургу, а к Москве. Москва стала железнодорожным узлом, куда радиально сходились линии со всех концов страны. Петербург оставался другим окном - финансовым. Через него Российская империя занимала деньги во Франции и Британии и стала одним из крупнейших должников мира.

А теперь посмотрите на календарь 1918 года. 3 февраля большевики аннулировали все государственные займы, то есть обрезали финансовую трубу в Париж и Лондон. В марте столица переехала в Москву. 22 апреля вышел декрет о монополии внешней торговли: теперь ни один груз не мог пересечь границу без разрешения центра. Балтика была закрыта войной, Финляндия и Эстония отпали, Петроград стал приграничным городом. То есть торговую трубу не просто потеряли, ее закрыли изнутри.

А что осталось? Осталось то, с чего Москва когда-то началась, - сбор дани с крестьян. В мае 1918 года ввели продовольственную диктатуру, а с января 1919 года - продразверстку. Продотряды, которые забирали хлеб у крестьян силой, - это ордынский выход в новом обличье. И для такой машины Москва - идеальная точка: в центре радиальных железных дорог, ближе к хлебным губерниям, далеко от моря, с которого больше ничего не приходило.

Церковь, кстати, и на этот раз опередила государство. Поместный собор восстановил патриаршество в Москве в ноябре 1917 года, за четыре месяца до переезда правительства. То есть церковь знает, куда повернет караван, потому что остается банковской структурой.

Дальнейшая история лишь закрепила эту модель. Когда в 1930-х советская индустриализация, построенная руками американских фирм, потребовала валюты, ее снова получили знакомым способом: хлеб забирали у крестьян и продавали за границу. Теперь столице не нужно было сидеть на трубе. Монополия внешней торговли сделала так, что кран был в Москве, а тому, кто держит кран, не нужно жить у порта.

Итак, моя теория подтверждается, но с принципиальным уточнением. Первичен не караван как таковой, а денежный поток, которым живет элита. Если элита живет торговлей, столица идет на торговый путь: Петербург, Амстердам, Лондон. Если элита живет изъятием, столица остается на месте и тянет пути к себе: Великий канал к Пекину, дорога из Веракруса в Мехико, петровский указ против Архангельска, радиальные железные дороги к Москве. И церковь-банк в обоих случаях шла за деньгами, иногда даже впереди них.

Проверка чужими переездами

Эту гипотезу можно проверить и на других странах, причем на тех же городах из графика.

В 1911 году британцы перенесли столицу Индии из Калькутты в Дели. То есть из торгового порта - в старую столицу Моголов, в классический центр сбора налогов. Через семь лет большевики сделают то же самое: из Петрограда в Москву. Похожие решения приняли и другие. Турция в 1923 году перенесла столицу из Стамбула в Анкару. Пакистан в 1960-х перебрался из Карачи в Исламабад. Нигерия в 1991 году переехала из Лагоса в Абуджу.

А теперь посмотрите на график. В Калькутте до сих пор 20,4 млн человек в круге. В Карачи - 21,3 млн. В Стамбуле - 13,4 млн, тогда как в Анкаре живет меньше 6 млн. В Лагосе - 12,3 млн. Столица ушла, а люди остались, потому что порт живет на пути и не зависит от того, где сидит правительство.

А вот Петроград между 1917 и 1920 годами потерял население примерно с 2,4 млн до примерно 720 тысяч. Сегодня в Петербурге около 5,6 млн жителей, и в тридцатку он не попадает вообще. То есть там, где экономика живет торговлей, порт сохраняет людей и без столичного статуса. А там, где живут данью, деньги, а значит и работа, есть только там, где сидит сборщик.

Сердца Аттали: богатые, но не муравейники

Французский экономист Жак Аттали смотрит на историю капитализма не через государства, а через города. В каждую эпоху рыночный порядок имеет свой город-сердце, где концентрируются деньги, инновации и решения. В книге "Краткая история будущего" он описывает 9 таких сердец и каждое связывает с инновацией. Брюгге с кормовым рулем - 1200-1350 годы. Венеция с каравеллой - 1350-1500. Антверпен с книгопечатанием - 1500-1560. Генуя с бухгалтерией - 1560-1620. Амстердам с флейтом, дешевым грузовым судном - 1620-1788. Лондон с паровой машиной - 1788-1890. Бостон с поршневым двигателем - 1890-1929. Нью-Йорк с электродвигателем - 1929-1980. И девятое сердце - Лос-Анджелес с микрочипом, с 1980 года и по сей день.

Теперь наложите этот список на график. Из девяти сердец в тридцатке лишь два - Нью-Йорк (12,3 млн) и Лондон (11,1 млн). Ни Бостона, ни Лос-Анджелеса. В Брюгге сегодня около 120 тысяч жителей, в исторической Венеции осталось меньше 50 тысяч. Генуя, Антверпен и Амстердам даже близко не стоят рядом с муравейниками.

Что это значит? Что сердцу капитала не нужны миллионы людей в круге 30 км. Ему нужен путь. И все сердца Аттали - порты. А когда путь уходит, сердце не умирает, оно усыхает до размера музея. Вот и первый ответ на вопрос о пустой Европе: самые богатые города континента никогда не были муравейниками, потому что жили потоком, а не территорией.

И вот здесь видно, насколько смену сердец объясняет смена торговых магистралей. Брюгге потерял выход к морю, когда заилило залив Звин. Венеция проиграла, когда Васко да Гама в 1498 году открыл путь в Индию вокруг Африки и португальские пряности пошли не через Левант, а в Антверпен. Антверпен пал, когда в 1585 году его взяли испанцы, а голландцы перекрыли устье Шельды. Генуя поднялась на американском серебре, которое шло из Севильи через Барселону в Геную и дальше "Испанской дорогой" к армиям во Фландрии. Амстердам вырос на балтийской торговле зерном, которую сами голландцы называли "материнской", и на Ост-Индской компании. Лондон перехватил Атлантику и Индию силой флота. А Лос-Анджелес в 1980 году - это поворот мировой торговли на Тихий океан, к Японии и Китаю.

То есть почти каждая смена сердца у Аттали совпадает со сменой направления торговой магистрали. Сердце капитала действительно идет за караваном. И именно поэтому Москвы в этом списке нет и быть не могло: она никогда не была сердцем, она не генерировала капитал, а была паразитом - точкой сбора дани.

Аттали и Арриги: одна история в двух масштабах

А теперь самое интересное: как сердца Аттали ложатся на системные циклы накопления Джованни Арриги. У Арриги четыре цикла: генуэзский, голландский, британский и американский. И Аттали фактически дробит их на города.

Генуэзский цикл у Арриги - это не просто Генуя. Это союз генуэзских банкиров с испанской короной. У генуэзцев были деньги и сети, у Испании - армия, территория и американское серебро. И Аттали для этого же цикла дает два сердца: Антверпен как рынок, куда сходились португальские пряности и габсбургские финансы, и Геную как банк. Дата Аттали для Генуи, 1560 год, почти совпадает с тем, что Фернан Бродель назвал "веком генуэзцев", который начался с испанского банкротства 1557 года.

И именно здесь виден первый прототип экономики убытков. Испанская корона воевала во Фландрии на деньги генуэзцев. Королевство объявляло банкротство в 1557, 1560, 1575, 1596, 1607 и 1627 годах. Но генуэзцы при каждой реструктуризации получали хуро - облигации, обеспеченные налогами Кастилии. То есть убытки войны, которую невозможно было проверить, ложились на кастильских налогоплательщиков, а прибыли оставались частными, в генуэзских домах. Схема, которую я описал в книге "Экономика убытков", английское издание которой вышло как "The Economics of Losses", работала уже в XVI веке, и война уже тогда была самой удобной статьей расходов.

Голландскому циклу Арриги соответствует Амстердам, британскому - Лондон. А американский цикл Аттали делит на три сердца: Бостон, Нью-Йорк и Лос-Анджелес. Разница в подходах понятна. Арриги описывает режим накопления, а Аттали - место. Когда в пределах одного режима путь смещается, Аттали переносит сердце, а Арриги цикл не меняет.

Но есть еще и любопытное совпадение дат. Лос-Анджелес у Аттали становится сердцем в 1980 году. А у Арриги именно в это время американский цикл, пройдя сигнальный кризис 1970-х, переходит в финансовую экспансию - в осень гегемона. То есть последнее перемещение сердца у Аттали приходится на начало американской осени у Арриги.

Почему нет Испании

Отсюда и ответ на вопрос, почему в графике нет ни одного испанского города. Казалось бы, Испания два столетия контролировала серебро целого континента. Но серебро в Испании не задерживалось. Оно приплывало в Севилью и почти сразу уходило дальше: к генуэзским кредиторам, в Антверпен, к армиям во Фландрии. Еще в XVII веке об Испании говорили, что она как рот: принимает пищу, пережевывает и сразу передает другим органам.

Испания была не сердцем и не сборщиком, а трубой. Ее столицей Мадрид стал в 1561 году как двор посреди Кастилии, без моря и без торгового пути, то есть как чистая точка власти. Но база, с которой она собирала, лежала за океаном. Когда в 1810-1820-х годах американские колонии отпали, Мадрид остался столицей страны, у которой было намного меньше подданных, чем прежде. Сборщику без бассейна сбора не из чего выращивать муравейник.

Париж и Германия: сборщик без бассейна и бассейн без сборщика

Париж - классический сборщик. Франция веками была одним из самых централизованных государств Европы. Налоги собирал Генеральный откуп, то есть частные откупщики, и они жили в Париже. В 1784-1791 годах вокруг города даже возвели стену Генеральных откупщиков длиной около 24 км. Ее строили не для обороны, а для того, чтобы взимать пошлину с каждого воза, въезжавшего в город. Представьте: столица, окруженная не крепостной стеной, а таможенной.

Почему же тогда Парижа нет в тридцатке? В регионе Иль-де-Франс больше 12 млн человек, но он растянут далеко за пределы 30-километрового круга. К тому же во Франции всего 68 млн населения, и она раньше всех в Европе пережила спад рождаемости. Сборщик есть, но бассейн, с которого он собирает, слишком мал для 20-миллионного круга.

Германия - противоположный случай. Здесь веками не было одного сборщика. Священная Римская империя состояла из сотен княжеств, вольных городов и епископств, каждое со своей казной. Торговля шла по Рейну и через Ганзу, и эти пути выращивали не один город, а цепочку: Кельн, Франкфурт, Гамбург, Любек. Поэтому даже сегодня крупнейший регион страны, Рейн-Рур, разбросан между десятком городов. То есть там, где путь богат, а сборщика нет, вырастает сеть зажиточных городов, а не муравейник.

Вена: шанс, который дала империя и забрал 1918 год

А вот у Вены свой шанс был. И потеряла она его так наглядно, что лучшей проверки теории не придумаешь.

В 1910 году в Вене жило 2,08 млн человек. Она была одним из пяти крупнейших городов мира. Почему? Потому что Вена была столицей Габсбургов, которые собирали налоги с территории, принадлежащей сегодня 13 государствам: от Галиции до Триеста, от Богемии до Трансильвании. Налоги, чиновники, офицеры, банки, мигранты - все стекалось в одну точку на Дунае.

В 1918 году империя распалась, и бассейн сбора исчез за несколько месяцев. Чехи, венгры, поляки, галичане уехали в новые государства. Одна только чешская община, уехавшая в Чехословакию, насчитывала больше 100 тысяч человек. К 1934 году население Вены упало до 1,94 млн, к 1951 году - до 1,62 млн, а в 1981 году дошло до 1,53 млн. То есть город потерял почти четверть населения не из-за войны на его улицах, а из-за того, что исчезла территория, с которой он собирал.

Вернуть свои 2 млн Вена смогла лишь в начале XXI века, когда Австрия стала частью Европейского союза и город снова получил доступ к большому пространству. Но уже не как сборщик, а как узел.

Почему пуста Восточная Европа

Теперь Восточная Европа между Балтикой и Черным морем. Почему здесь нет ни одного муравейника?

Потому что на протяжении веков эта земля была бассейном, с которого собирали другие. В XVI-XVII веках польское и украинское зерно шло по Висле в Гданьск, а оттуда в Амстердам. Именно эту торговлю голландцы называли "материнской". Шляхта жила экспортом зерна, а для этого ей нужны были не города, а поместья и закрепощенные крестьяне. Так появилось второе крепостничество. То есть сердце капитала сидело в Амстердаме, а Восточная Европа была его полем.

Потом пришли разделы Речи Посполитой, и налоги с этих земель пошли в Петербург, Вену и Берлин. Потом XX век: две мировые войны, Холокост, депортации, голод. Регион потерял миллионы городских жителей. А после 1945 года дань снова пошла на восток, в Москву.

То есть у Восточной Европы никогда не было собственного сборщика, который оставлял бы собранное на месте. Сборщики всегда сидели за ее пределами. А муравейник вырастает не там, где производят, а там, где собирают.

Был ли шанс у Киева

И здесь закономерный вопрос для меня как жителя Киева: был ли у моего родного города шанс стать мегаполисом?

Да. И именно тогда, когда Киев стоял на торговом пути. В XI веке Адам Бременский называл Киев соперником Константинополя, а Титмар Мерзебургский писал о 400 церквях и 8 рынках. То есть Киев был сердцем своего пути "из варяг в греки" - не муравейником, а богатым торговым городом, как позже Брюгге или Венеция. И здесь же стоял свой церковный банк: Киево-Печерская лавра принимала вклады князей и одалживала деньги.

Но когда путь пересох, Киев разделил судьбу Брюгге. 1169 год, 1203 год, 1240 год - три разгрома за какие-то семьдесят лет. Митрополит пошел за деньгами на северо-восток. Дальше Киев веками был провинцией чужих сборщиков: литовских, польских, московских. Даже в советское время Москва держала столицу Украинской ССР в Харькове до 1934 года, ближе к себе. Налоги, хлеб и люди с украинских земель шли не в Киев, а через Киев.

Итак, у Киева никогда не было шанса стать муравейником за счет дани, потому что собранное с его земли всегда уплывало в чужие столицы. Шанс у него был другого типа - шанс торгового сердца. А такой шанс измеряется не миллионами в круге, а тем, проходит ли через город живой путь.

Африка: континент, поделенный на насосы

Вся Африка, больше 1,4 млрд человек, дала в тридцатку лишь 4 города: Каир (25,3 млн), Киншасу (16,3 млн), Лагос (12,3 млн) и Луанду (11,5 млн). Почему так мало?

Посмотрите, кто эти четверо. Каир - древнейший аграрный сборщик на планете. В Египте больше 100 млн человек, и почти все они живут в узкой полосе вдоль Нила, потому что остальная страна - пустыня. То есть Каир стоит посреди собственного хлеба, как Лахор. Три других - насосы. Киншасу основал Генри Стэнли в 1881 году как Леопольдвиль, станцию бельгийского короля Леопольда II на реке Конго, через которую выкачивали каучук. Лагос - британский порт, через который шли рабы, потом пальмовое масло. Луанда - португальский порт вывоза рабов, а теперь нефти.

А почему нет других? Потому что на Берлинской конференции 1884-1885 годов континент поделили между европейскими державами, а потом эти владения распались больше чем на 50 стран. У каждой колонии был свой маленький насос - порт-столица, через который ее ресурс уходил в метрополию. Ни одна точка не собирала со всего континента. То есть у Африки был не один сборщик, а десятки мелких насосов. А поделенный бассейн дает много средних городов и ни одного великана, кроме тех, где насос стоял на крупнейшей реке или на самой богатой нефти.

Ближний Восток: путь есть, но он больше не останавливается

Теперь Ближний Восток. Разве там нет торговых путей? Есть, и важнейшие в мире. Но посмотрите, что с ними случилось.

Когда-то здесь стояли крупнейшие города планеты. Багдад, основанный в 762 году, в IX веке был, по оценкам, крупнейшим городом мира. Он сидел на перекрестке караванных путей между Индией, Персией и Средиземноморьем, а халифат собирал дань с огромной территории. То есть здесь работали оба механизма сразу. В 1258 году монголы Хулагу разрушили Багдад, и город не поднимался до прежнего уровня веками. Каир в XIV веке был крупнейшим городом Средиземноморья, потому что через Красное море и Каир шли пряности из Индии в Венецию.

А дальше путь просто обошел регион. В 1498 году Васко да Гама открыл маршрут вокруг Африки, и пряности пошли мимо Ближнего Востока. В 1517 году Османы завоевали Египет, и дань пошла уже в Стамбул. Именно поэтому Стамбул и сегодня в тридцатке: он сидел и на пути через Босфор, и на дани целой империи.

После 1918 года Ближний Восток поделили по соглашению Сайкса-Пико 1916 года на мандаты, из которых выросли отдельные государства. Снова, как в Африке: вместо одного сборщика - несколько десятков мелких.

А современные пути работают иначе. Суэцкий канал с 1869 года пропускает корабли транзитом: контейнеровоз идет из Шанхая в Роттердам и в Каире не останавливается. Нефть идет по трубе и танкером, а нефтедобыча требует капитала, а не миллионов рабочих. Рента достается узкому кругу граждан, а работу выполняют мигранты, которые приезжают и уезжают. Поэтому нефтяные и транзитные города региона получаются богатыми, но не муравейниками: в Дубае около 4 млн человек, а не 20.

То есть на вопрос "разве там нет путей" ответ такой: путь есть, но современный путь больше не останавливается. А муравейник вырастает только там, где поток останавливают и разгружают.

Почему Лондон и Нью-Йорк - муравейники

Итак, вернемся к Лондону и Нью-Йорку. Почему они, в отличие от Брюгге или Венеции, не усохли после того, как сердце ушло дальше?

Потому что оба превратились в финансовые центры своих гегемоний в осенней фазе. По Арриги, когда материальная экспансия гегемона исчерпывается, капитал уходит из производства и торговли в финансы. Для Британии это случилось после 1870-х, для США - после 1970-х. И в этот момент сердце капитала меняет природу. Оно уже не стоит на торговом пути. Оно собирает ренту со всего мира - через кредит, валюту, биржу, страхование. Сити и Уолл-стрит стали точками, куда стекается плата за пользование чужими деньгами.

И здесь Арриги встречается с экономикой убытков. В 2008 году убытки банков Уолл-стрит национализировали программой TARP на $700 млрд, британское правительство спасало собственные банки так же. Прибыли прежних лет остались частными, а убытки переложили на налогоплательщиков. Это и есть механизм, который продлевает осень гегемона: государство берет на себя риск финансового центра, и центр живет дальше.

Но 2008 год показал, что этот механизм - не закон природы, а выбор. Две маленькие островные страны прошли один и тот же кризис противоположными путями.

Ирландия 30 сентября 2008 года дала гарантию по обязательствам шести своих банков. Сумма гарантии составила около €400 млрд, то есть больше двух годовых экономик страны. Через два года эту гарантию пришлось исполнять. В ноябре 2010 года Ирландия взяла у ЕС и МВФ пакет помощи на €85 млрд, то есть около $111 млрд. Спасение банков обошлось ирландским налогоплательщикам в €64 млрд, и страна на годы погрузилась в режим экономии и государственного долга.

Исландия сделала наоборот. Ее обанкротившийся банк Landsbanki через онлайн-сервис Icesave собрал вклады сотен тысяч британцев и голландцев. Правительства Британии и Нидерландов выплатили своим вкладчикам €3,9 млрд, то есть около $5,5 млрд, и потребовали, чтобы эти деньги вернула Исландия за счет своих налогоплательщиков. Исландцы дважды сказали "нет" на референдумах. 6 марта 2010 года против соглашения проголосовали 93%, 9 апреля 2011 года - 59%. Дело передали в Суд ЕАСТ, и 28 января 2013 года суд признал, что Исландия не обязана платить.

То есть частный банк обанкротился, а налогоплательщики отказались брать его убытки на себя. Экономика убытков работает лишь до тех пор, пока общество соглашается платить.

Лондон и Нью-Йорк согласились. И именно поэтому в осенней фазе они превратились в то, чем Москва была от рождения, - в точку, где элита концентрирует ресурсы, собранные с территории, намного большей, чем сам город. Разница лишь в том, что Лондон и Нью-Йорк собирают дань финансами, а Москва - силой.

Сборщик и периферия сегодня

Как эта модель выглядит в чистом виде, видно по Москве. Мэр Сергей Собянин сам заявляет на сайте мэрии Москвы, что экономика Москвы и области составляет почти четверть экономики всей России. Это не потому, что Москва столько производит. Это потому, что в Москве зарегистрированы штаб-квартиры сырьевых компаний, через которые проходит нефтяная и газовая рента, и именно сюда стекаются налоги. Добывают в Сибири, а отчитываются и платят в Москве.

А теперь вторая половина баланса. По подсчетам "Медиазоны", "Медузы" и Русской службы Би-би-си, Тыва теряет на войне 120 погибших на каждые 10 тысяч мужчин, Бурятия - 91, Республика Алтай - 89. В Москве этот показатель - 3, как сообщал The Insider. Разница в 40 раз.

Это и есть экономика убытков в пространственной форме. Риск и смерть вынесены на периферию, а деньги, контракты и бюджеты остаются в центре. Война здесь - самая удобная статья расходов, потому что ее стоимость невозможно проверить, а платят за нее те, кого из центра не видно. В книге "Русскій Міфъ", английское издание которой вышло как "The Russian Myth", я доказывал, что Россия начала эту войну, чтобы списать $640 млрд резервов, которые невозможно было вернуть в экономику. Механизм тот же, что и в Кастилии XVI века, только вместо кастильских налогоплательщиков - буряты и тувинцы.

Первый Рим и второй

Остался последний вопрос: почему мегаполисом не стал Рим. Ведь именно Рим первым в Европе собрал миллион человек.

Античный Рим был чистым сборщиком. Он не производил и почти не торговал тем, что производил. Он ел хлеб, который привозили из Египта, Сицилии и Африки как налог. Государственная раздача зерна, анона, кормила сотни тысяч римлян. Миллионный город стоял на дани всего Средиземноморья.

В 330 году император Константин основал новую столицу на Босфоре, и уже через несколько лет египетское зерно пошло не в Рим, а в Константинополь. То есть дань просто перенаправили. Дальше были готские войны, вандалы, потеря Африки. Рим сполз до нескольких десятков тысяч жителей.

Его еще раз подняла церковь-банк. Папская курия собирала десятину, аннаты, лепту святого Петра и индульгенции со всей католической Европы, и эти деньги оседали в Риме. Но посмотрите, что случилось, когда в 1309-1377 годах папы переехали в Авиньон. Банк ушел за безопасностью и деньгами, а Рим, оставленный без него, сократился до нескольких десятков тысяч человек. Церковь снова ушла первой, а город лишь шел за ней. Потом, в 1517 году, Лютер выступил против торговли индульгенциями, и Реформация отрезала северную Европу от римской кассы. А в 1534 году Англия перестала платить лепту святого Петра. Бассейн сбора резко сократился, и Рим уже никогда не стал муравейником. Сегодня во всей его агломерации около 4,3 млн человек.

А теперь посмотрите на Константинополь. Он получил то же египетское зерно, но сидел не только на дани. Он сидел на Босфоре, на пути между Черным и Средиземным морями. Византия пала, дань меняла хозяев, но путь остался. И сегодня в Стамбуле 13,4 млн человек в круге 30 км.

Первый Рим жил данью и умер вместе с ней. Второй Рим стоял на пути и пережил собственную империю больше чем на 500 лет. А Москва, назвавшая себя Третьим Римом, выбрала не модель Константинополя, а модель первого Рима. Ее 15,3 млн держатся на дани с огромной территории, и график показывает именно ее размер.